Засланец

Не, я хренею в этом зоопарке. Только на гусей, типа, поохотился, меня уже на другую охоту волокут. Харальд, мой корень из Риги, позвонил и как-то быстро, минут, наверное, за сорок поздоровался, а потом намекнул открытым текстом, что есть одно место на Алтае, где его короче, ждут, чтобы осчастливить охотой на марала, но он хочет, чтобы я туда вперед выехал, типа, на разведку. Потому что тур он не покупал, охота левая, а организатора, похоже, передержали под водой, когда крестили.

Я сразу согласился. Во-первых, хотелось повидаться — вдруг хоть он помнит, как мы с ним прошлый раз распрощались, а во-вторых, прикинул, как буду икать от хохота, когда увижу его вытянутую челюсть — прилетит на Алтай, а там отродясь никаких маралов не было (я тогда думал, что Марал — это столица Тибета).

Была еще, типа, надежда, что аборигены его разведут. Ну. типа, кинут. Обуют, короче. А это всегда весело.

— О’кей! Я там сразу же начну все разведывать, как бешеный! — пообещал я Харальду в трубку.

— Надэюсь, ты понимает, што последнее слово употрэблают в пэреносном смислэ,..

На месте сразу не заладилось. Марал оказался оленем, и на Алтае он как раз вовсю обитал. Надежду на местные обычаи типа полного пофигизма я тоже зря тешил. Меня даже встречать пришел какой-то баклан. По его виду я сразу въехал, что этот человек знает себе цену и пережил за свою суровую трудовую жизнь все, что ему желали на день рождения. вплоть до гонореи.

— За «аморалом- приехали? Добудете. Их тут полно, только рот не разевай. — сказал он с хрипотцой в голосе, оглядываясь по сторонам, как будто маралы за ним следили и могли подслушать.

— Мне маралы по барабану. — бодренько врубил ему я. — Я, типа, засланец — проверку проверить приехал…

— Тогда по коням.

Я вообще думал, что он так шутит. А он в натуре.

Короче, «мы ехали шагом, мы мчались» порой, и через пару часов я понял, что сидеть в ближайшие дни смогу только стоя. И еще я повторял и зазубривал слова, которыми при встрече объясню Харальду. что о нем думаю. Если бы не речка, я бы конкретно заторкался. Речка меня спасла — она была обыкновенная, горная с чистой (пить можно!), прозрачной водой. В нее свалился заснувший в седле Баклан. Вот представьте себе: солнышко греет, конь покачивает, дремлешь себе понемногу и вдруг просыпаешься в чистой (пить можно!), прозрачной воде, температура которой осенью точно такая же. как летом. — аж два градуса жары!

Благословенный миг! С этой минуты поперло.

В зимовье нар оказалось немного — на одного человека. Максимум на полтора неполноценных. Зато егерей, собранных на крыльце местной «реанимации» — «Напитки 24 часа в сутки», целых шестеро. Мы. короче, сразу подружились, потому что пить у них уже было нечего. О. сколько охотничьих рассказов я услышал в ту, первую ночь, выставив на стол всего литр! И главное, у каждого рассказа — хеппи-энд.

— Мы раз с Писемским пошли па марала.

— Это с каким Писемским? С Петькой? Который трехлетним от золотухи помер?

— Нет, ни с тем Писемским, а с тем Писемским, который Витька, ну, который на работу на ту сторону не по мосту, как все, а по льду бегал — ему так ближе от дома было, и один раз под ним ледоход начался. Он, как Челюскин, плавал на льдине! И на работу только через четверо суток пришел…

— Так, это который Витек, что ли, Писемский-то?

— Ну да, который услышал, как Эглесиас-то поет «Пердону», и тоже стал петь: «Эх, пердо-она, да рас-пердо-о-она…»

— А-а-а-а-а…

— Вот с ним и ходили…

— И чё?

— И ничё. Охота есть охота! Она такая — то пан, то пропал.

Короче, душевные пацаны! И я позвонил по «спутнику» Харальду: маралы стоят привязанные, лети, не пожалеешь!

— А егеря? Прилычные?

— Нет слов! В них шарма не меньше, чем в расстегнутой ширинке.

— Што растьет? Какая Ырынка? Там ест женшины?

— Женщин, мамой клянусь, нет. Остальное — прилетай — увидишь сам.

Харальда пацаны невзлюбили. Мало того, что он выставил на стол всего поллитру, так еще и намекнул открытым текстом, что собирается спать не на полу, а на нарах. Глаза егерей наполнились стремлением к независимости и чувством рабской раскрепощенности. Когда же выяснилось, что закуски, привезенной Харальдом, хватит дня на три, не меньше, местное большинство недовольно зароптало:

— Душа песни просит, а желудок полный, потому и голоса нет.

— Закуски много — в этом наша беда…

Наконец, четверо сказали, что не сядут с ним рядом даже… в общем, не видать ему, как они справляют большую нужду, и, грустно плюнув на пол, ушли куда-то в ночь, едва дождавшись, когда водка кончится. С нами остались Миха и Леха.

О нарах можно бы написать целый Талмуд — как Миха и Леха невзначай плюхались на них и раненым голосом просили не будить раньше трех… Я сразу не воткнулся в их базар, а Харальд вежливо так будил недовольных егерей и все пытался их лечить, типа, им за нары бабки отмусолены. И за питание тоже. Короче, чем дальше в лес, тем ближе вылез.

Когда Харальд заманал своей справедливостью все стадо, они нашли марала — так им надоел его прибалтийский темперамент. На быка его вывел Леха. Пока шли в горы, Леха, как обычно, жаловался, что у него с утра сегодня люмбаго, что ружье ему мешает, что рюкзак очень тяжелый… Но марала надудел.

Я это кино смотрел со стороны: вот Леха высасывает из трубки от канализации какие-то канализационные звуки, и эхом ему отвечает такой же, похоже, сантехник из кустов. Вот Харальд вскидывает карабин, готовясь застрелить сантехника, но вместо работника жэка на поляну выходит олень. Он же марал и «аморал» в одной морде.

И все бы хорошо, но Харальд решил приметиться. Бухнуло не сильно, марал дернулся и исчез. То ли был, то ли не был. Гляжу на Харальда, а он не догоняет. Думает, что его подглючивает, и пялится на свой карабин. Соображает: он стрелял или нет? Тут подходит к нему Леха и интересуется:

— А ты чево не стрелял-то? Я ждал, ждал, да и жахнул ему между рогов жаканом. Промазал, кажись…

Я чего-то сразу сообразил, что сейчас произойдет накал страстей, и подумал, что надо бы забрать у Харальда ружье, но я все равно не успел бы. Он ствол повернул на Леху и приклад к плечу приложил. Леха конкретно въехал, что наступает последний залп «Авроры», и решил не ждать ответа на свой вопрос.

Вроде Харальд и стреляет неплохо, но как-то все не мог попасть — то выше забирал, то левее, но все время мимо. А Леха бежал быстро-быстро и. как заяц, сметки делал, скидки. Да ловко так! И ружье с рюкзаком при этом ему совершенно не мешали.

А Харальд бежал и кричал:

— Падаждитэ, егер, астанавитэсь. Я извиница хочу за свае неадекватное паведенье.

— Хрен вам, господин хороший, — кричал неразборчивый в выражениях Леха. — Ищите мудаков в зеркале!

А сам все бежал, и сметки делал, и правильно делал, поскольку Харальд, несмотря на врожденную культурность и желание извиниться, стрелять-то на бегу не переставал. И вот, при всей своей врожденной культурности, Харальд все-таки не выдержал и выругался, когда увидел, что егерь уходит в распадок — а там ищи его, свищи, — от бессилия выругался:

— Уходит, сука!!!

— Ухожу, — эхом отозвался Леха и ушел, сука. Что было дальше, не знаю. Короче, отстал я от них. Но где-то Харальд все-таки нагнал его, потому что в зимовье Леха пришел покоцаный, как Мцыри после барса, и минут пятнадцать пытался выговорить слово «ёптыть».

После такого секонд-хенда мы с Харальдом собрали манатки, и ни в чем пока не провинившийся Миха повез нас на конях обратно. Не чуя за собой вины, Миха все-таки старался спину нам не подставлять. А мы без базара ехали и прямо наслаждались пейзажами, как при посещении Третьяковской галереи. Не знаю, про что думал Харальд, а я в конце концов понял: чтобы носить очки, мало быть умным, нужно еще плохо видеть.